Принципиальная вещь о клике


Я дорожу теми заметками, которые я получаю от собственных малышей, будь то каракули, нацарапанные маркером на жёлтых стикерах, либо слова, написанные каллиграфическим почерком на линованной бумаге.

Но стихотворение, которое я получила не так давно в Денек Мамы от собственной 9-летней дочери было в особенности весомым для меня. По правде, 1-ая строка этого стихотворения принудила меня ощутить, как тёплые слезы катятся по моим щекам.

“Принципиально то, что… мать всегда рядом, даже когда я попадаю в неудачу.”

Но, должна вам признаться, это не всегда было так.

На пике моей совсем безумной жизни я начала практиковать то, что очень отличалось от того, как я вела себя ранее. Я начала орать. Это бывало редко, но это было экстремально — как будто перекаченный воздушный шарик, который в один момент лопается и принуждает всех в зоне слышимости вздрогнуть от испуга.

Итак, в какие же моменты мои тогда 3-летняя и 6-летняя девченки, заставляли меня терять терпение? Тогда, когда одна из их настаивала на том, чтоб возвратиться и взять с собой ещё три колье из бисера и её возлюбленные розовые очки, когда мы уже опаздывали? Либо тогда, когда другая пробовала насыпать сама для себя хлопья и вывалила всю коробку на кухонный стол?

Либо же когда она уронила и разбила моего особенного стеклянного ангела, к которому я просила не дотрагиваться? Либо когда она, как будто специалист, боролась со сном, когда мне так необходимы были мир и покой? Либо тогда, когда они вдвоём боролись за несуразные вещи: кто и как будет первым выходить из машины либо кто из их получит больше сладкого соуса для мороженного?

Да, конкретно эти вещи – обыденные оплошки и обычные детские трудности и дела раздражали меня до таковой степени, что я теряла контроль над собой.

Мне нелегко было написать это предложение. И мне было нелегко пережить это время в моей жизни, так как, по правде говоря, я терпеть не могла себя в эти моменты. Что все-таки вышло со мной, что мне необходимо было орать на 2-ух драгоценных малеханьких людей, которых я обожала больше жизни?

Позвольте мне поведать вам об этом.

О моём безумии.

Чрезмерное внедрение мобильников, перегруженность обязанностями, многостраничные списки дел, и рвение к совершенству впитали меня. И то, что я орала на людей, которых я обожала, было прямым следствием утраты контроля над собственной жизнью.

Безизбежно, я должна была кое-где развалиться. Потому я разваливалась за закрытыми дверьми в компании людей, которые для меня важнее всего.

Пока не настал тот роковой денек.

Моя старшая дочь стояла на табуретке и пробовала что-то достать из кладовой, как вдруг она случаем уронила целый пакет риса на пол. Когда миллион мелких крупинок как будто дождик рассыпались по полу, на очах моей девченки стали наворачиваться слёзы. И именно тогда я увидела Это — ужас в её очах, когда она приготовилась к тираде её мамы.

Она опасается меня, поразмыслила я, и это было более болезненное осознание, какое только можно вообразить. Мой шестилетний ребёнок опасается моей реакции на её невинную ошибку.

С глубочайшей скорбью, я сообразила, что не была той мамой, какой бы я желала быть для собственных малышей. И это не было тем, как я желала бы прожить остаток собственной жизни.

В течение нескольких недель после чего эпизода, у меня был Срыв-Прорыв — тот момент болезненного осознавания, который и побудил меня встать на Hands Free-путь, чтоб отпустить каждодневные отвлекающие дела и осознать, что вправду имеет для меня значение*.

Это было два с половиной года вспять — два с половиной года на то, чтоб постепенного уменьшить излишек электрического безумия в моей жизни … два с половиной года на то, чтоб высвободить себя от недосягаемого Образца совершенства и общественного давления, призывающего “всё успевать”.

Как внутренней и наружной суеты стало меньше, гнев и напряжение, накопившиеся снутри меня, стали медлительно рассеиваться. Со понижением нагрузки, я стала в состоянии реагировать на детские ошибки и прегрешения более расслабленно, сердобольно и уместно.

Я могла сказать что-то вроде: “Это просто шоколадный сироп. Ты можешь стереть его, и столешница будет как новая.”

(Заместо того, чтоб издать раздраженный вздох, и закатить глаза.)

Я предложила поддержать метлу в то время, как она подметала море из хлопьев, покрывающих пол.

(Заместо того, чтоб стоять над ней с выражением неодобрения и последнего раздражения.)

Я посодействовала ей поразмыслить, где она могла бы бросить свои очки.

(Заместо того, чтоб стыдить её за безответственность.)

И в моменты, когда большая вялость и непрекращающееся нытьё собирались взять нужно мной верх, я шла в ванную, закрывала дверь, и давала для себя время, чтоб выдохнуть и напомнить для себя, что они — малыши, и малыши совершают ошибки. Как и я.

И со временем, ужас, который вспыхивал в очах моих малышей в моменты проблем, пропал. И слава Богу, я стала пристанищем в их неудаче, а не противником, от которого необходимо бежать и скрываться.

Я не уверена, что написала бы об этих глубочайших преобразованиях, если б не инцидент, который произошёл в прошедший пн после обеда. Тогда, я вновь ощутила вкус перегруженной жизни, и желание орать был на кончике моего языка.

Я приближалась к заключительным главам книжки, над которой я на данный момент работаю, и мой компьютер завис. В один момент правки целых трёх глав пропали у меня на очах. Я провела пару минут лихорадочно пытаясь вернуть последнюю версию рукописи.

Когда это не сработало, я обратилась к запасному копированию, только чтоб найти, что и там появилась какая-то ошибка. Когда я сообразила, что та работа, которую я сделала для этих трёх глав никогда не восстановится, мне хотелось рыдать, и даже более — я была в ярости.

Но я не могла для себя этого позволить, так как подошло время забрать малышей из школы и вести их на занятия по плаванию. С большой осторожностью, я расслабленно закрыла ноутбук и напомнила для себя, что в жизни могут быть еще, еще более серьёзные трудности, чем переписывание этих глав. Потом я произнесла для себя, что не было полностью ничего, что я могла бы сделать с этой неувязкой прямо на данный момент.

Когда мои малыши сели в машину, они сразу сообразили — что-то не так. “Что с тобой, мать?” — спросили они в унисон, бросив мимолетный взор на моё пепельное лицо.

Я ощущала, как мне охото закричать: “Я растеряла три денька работы над собственной книжкой!”

Я ощущала, как мне охото стукнуть по рулю кулаком, так как, находиться в машине — было последним местом, где я желала бы быть тогда. Я желала возвратиться домой и поправить свою книжку, а не вести малышей на плавание, отжимать влажные купальники, расчёсывать перепутанные волосы, готовить обед, мыть посуду и укладывать всех в кровать.

Но заместо этого я расслабленно произнесла: “У меня появились маленькие трудности прямо на данный момент. Я растеряла часть моей книжки. И я не желаю говорить, так как я чувствую себя очень расстроенной.”

“Мы сожалеем,” – произнесла старшая за их обеих. И потом, как если б они знали, что мне нужно место, они молчали всю дорогу до бассейна. Мы продолжили тот денек, и, хотя я был более тихой, чем обычно, я не орала и изо всех сил старалась воздерживаться от мыслей о дилемме с книжкой.

В конце концов, в тот денек было практически всё изготовлено. Я уложила младшую дочь в кровать и легла рядом со старшей. У нас было Время Ночного Разговора.

“Ты думаешь, для тебя получится возвратить свои главы назад?”, – спросила она тихо.

И именно тогда я начала рыдать — не столько о трёх главах, я знала, что они могут быть переписаны. Мои слезы были больше связаны с вялостью и опустошением от написания и редактирования книжки. Ведь, я была так близка к окончанию. И то, что оно вдруг сорвалось — был неописуемым разочарованием.

К моему удивлению, моя девченка потянулась и мягко погладила мои волосы. Она произнесла обнадеживающие слова, вроде: “Компы могут быть такими расстраивающими”, и “я могла бы поглядеть, не смогу ли я отыскать эту запасную копию.” И, в конце концов: “Мать, ты справишься. Ты самый наилучший писатель, я знаю” и “Я помогу для тебя так, как смогу.”

Во время моей “неудачи”, она была тем терпеливым и сердобольным вдохновителем, который не задумывался добивать меня, когда я и так уже свалилась.

Мой ребёнок не научился бы этому проницательному отклику, если б я оставалась крикуньей. Так как вопль разрывает связь; он принуждает людей отдаляться, заместо того, чтоб подойти ближе.

“Принципиально то, что … моя мать всегда рядом, даже когда я попадаю в неудачу.”

Мой ребёнок написал это обо мне, как о даме, которая прошла через непростой период, которым она не гордится, но с помощью которого она многому научилась. И в её словах, я вижу надежду для других.

Принципиально то, что … никогда не очень поздно, чтоб закончить орать.

Принципиально то, что… малыши прощают, в особенности если они лицезреют, что человек, которого они обожают, пробует поменяться.

Принципиально то, что… жизнь очень коротка, чтоб расстраиваться из-за рассыпанных хлопьев и разбросанной обуви.

Принципиально то, что … непринципиально, что случилось вчера, сейчас уже новый денек.

Сейчас мы можем избрать размеренный ответ.

И, поступая так, мы сможем обучить наших малышей, что мир и спокойствие строят мосты – мосты, которые могут перенести нас через неудачу.

Создатель — Rachel Macy Stafford’s

Добавить комментарий

Top.Mail.Ru