Отсутствие любви


Ольга Алленова задается вопросом – почему так нередко мы встречаем верующих людей, уверенных в том, что страдание (не их, а «посторонних») – это норма, так «устроено Богом». Может быть, они правы – мир несправедлив и ничего не нужно поменять?

«Вы не думайте, что я ожесточенный человек. Я в Бога верю, в церковь хожу. Жертвую средства на храм. Но я же вижу, что эти малыши – они уже привыкли к насилию. Они будут нести это насилие за собой всюду. Нельзя их забирать из интернатов. Нельзя им жить с обыкновенными детками. Они уже испорчены». Это гласит астраханская чиновница о сиротах из детского дома-интерната для малышей с интеллектуальной отсталостью, которых конфискует в семью одна практически святая дама. В ее длинноватом монологе никогда не упоминается любовь.

А это – доктор: «Волонтеры прогуливаются сюда для смирения. А какое же это смирение, если вы орите всюду о нарушениях? Я ни одной воскресной службы не пропустила. Я знаю, что такое смирение. Если ты кое-чем недоволен, то смирись и молчи».

– Даже если я вижу несправедливость не по отношению ко мне, а к ребенку? – спрашиваю я. – Все равно молчать? Пусть он умрет либо станет инвалидом?

Но доктор отвечает, что малыши «своими страданиями спасаются». А для всех других смирение – главное условие жизни.

ПНИ, небольшой храм при учреждении. Священник, прикрепленный к этому грустному месту, так сросся с ним и с администрацией интерната, что пишет петицию против сестер милосердия, которые два раза в неделю приезжают в этот ПНИ уже пару лет. Батюшка пишет, что сестры милосердия приезжают сюда, не имея благословения. У священника есть бумага из приходского храма, в который прогуливаются сестры милосердия.

Настоятель этого храма почему-либо тоже пишет, что у сестер нет от него благословения. По сути сестры получили это благословение от епископа и ориентированы были в ПНИ конкретно по распоряжению епископа. Но эта деталь в письме опускается. Вобщем, это, вправду, детали.

Принципиально другое: директор интерната прибегает к помощи священника, чтоб закрыть доступ сестрам милосердия в эту обитель униженных и оскорбленных. И показывает это письмо в областном министерстве. А сестер в интернате ожидают. Их обожают. Мальчишки и девчонки, которым по 30 лет, но которые так и не повзрослели в сиротской системе и навечно остались с диагнозом «умственная отсталость», звонят сестрам по много раз в денек. Волнуются. «Ты не простыла на даче? снова тяжести поднимала? Ты приедешь?» А сестры отвечают: «Ну что ты, сынок, у меня все отлично. Естественно, я приеду».

И движутся. И бьются с системой. А их братья и сестры во Христе бьются с ними, системе помогая. Так как задумываются, что наличие либо отсутствие благословения – более принципиальный фактор, чем, к примеру, любовь к ближнему. Вообщем благословение дается для того, чтоб поддержать человека в трудности либо в хороших делах, которые, как понятно, нередко становятся тяжеленной ношей. Благословение – это не формальность, это акт любви и помощи. Но этот аспект нередко забывается.

И вот эти сестры милосердия не говорят мне, что они прогуливаются в храм. Не хвалятся своими делами. У их эта часть жизни очень тихая, размеренная, сосредоточенная, от чужих глаз сокрытая. Я просто знаю их издавна. И знаю, сколько душ в этом мире они согрели.

А люди, не знакомые мне, с первой встречи повествующие, что веруют в Бога, прогуливаются в храм, ставят свечки и жертвуют на храм средства, – меня смущают.

Я их нередко встречаю в ближайшее время. Многие из их высказываются, как мне кажется, против любви. Вот, к примеру, за смертную казнь. За войну. Против усыновления тяжелобольных сирот иноземцами. Оправдывают насилие и беспощадность в кутузках и психоневрологических интернатах, так как «мир несовершенен».

Я изредка уверена в собственной правоте. Они – убеждены. Они уверяют меня, что люди обречены на мучения, и посодействовать им нереально, и что так мир наш устроен – кому-то нужно пострадать тут, на земле, зато в рай попадут сходу.

«А вам не нужно пострадать? – охото закричать мне. – Почему только им?» Но эти ребята убеждены, что уже приобрели для себя индульгенцию. Своими свечками и пожертвованиями на храм. Убеждены, что условились с Христом.

Непременно, постоянное роль в литургии является важной частью христианской жизни, так как на литургии душа заполняется любовью, которой в нас сильно мало либо совсем нет. И свечки, и пожертвования на храм важны, так как это добровольческая малая жертва.

Но если человек делает все это ради того, чтоб откупиться, если в центре людской души нет любви, то мне кажется, все это формальное роль в церковной жизни лишается смысла.

Сердечко становится тяжелее всякий раз, когда слышу вот это: «Я хожу в храм, я жертвую». И вижу удовлетворенное лицо человека, уверенного в будущем процветании собственной души.

И мне охото сделать что-то такое, чтоб эта уверенность рассыпалась. Чтоб они испугались. Чтоб сообразили, что их свечками может быть выстлана дорога совсем не туда, куда им хотелось бы.

Я издавна закончила задавать вопросы, почему настолько не мало формализма посреди верующих; почему в храмах на проповедях священники не всегда могут достучаться до людей и люди уходят из храма, не наполнившись новейшей идеей и чувством. Из земных людей только Ионе было под силу достучаться до целого городка. Но я все равно верю, что сумеют достучаться. Нужно только очень попытаться. Шанс есть у каждого из нас, пока мы живые.

Я радуюсь и воодушевляюсь тем, что сестры милосердия, не сломленные бессчетными ударами и препятствиями, продолжают ездить к своим 30-летним мальчишкам и девчонкам с интеллектуальной отсталостью, защищают их права, бьются за их в судах и чиновничьих кабинетах.

Что священник в моем приходском храме всегда гласит мне: «Не молчите, раз Бог отдал вам такую профессию. Помогайте тем, кого обижают». Что красивые матери и папы, с которыми я время от времени общаюсь в фонде «Даунсайд ап», не отказались от собственных малышей, хотя докторы им рекомендовали, и сейчас вырастают совместно со своими детками.

Что на тротуаре около моего дома закончили ставить машины, загораживая пандус. Что мои подруги и друзья становятся волонтерами и открывают двери детских домов, интернатов и делают мир более открытым. Берут приемных малышей. Им иногда тяжело, но они не живут по принципу: «Раз мир несправедлив, означает, это угодно Богу, и нужно с этим смириться и вытерпеть, ничего не делая».

Я думаю, что Бог не создавал мир несправедливым, и Ему не угодно, чтоб мир был таким. Я думаю, что таким его сделал человек. Я думаю, что Бог мог бы повредить этот мир в мгновение ока, как это уже происходило ранее. Но я думаю, что Ему охото дать нам шанс. Чтоб те, кто не мучается, помогали тем, кто мучается. И я думаю, что другого смысла жизни на земле не существует.

Ольга Алленова, особый корреспондент ИД Коммерсант

Добавить комментарий

Top.Mail.Ru