Любовь — это годы, прожитые совместно


Писатель — человек, согласитесь, необыкновенный. И родитель он необыкновенный. И малыши у него необыкновенные.

Писательница Дина Рубина живет в Израиле практически 20 лет, а матерью остается очень российской: любвеобильной и готовой ради малышей на все. Вобщем, «мысль семейная» — как раз та тема, которую создатель романов «На солнечной стороне улицы», «Русская канарейка», «На Верхней Масловке» и др. старательно избегает во всех интервью. Что ж, вправду, супруг Дины Ильиничны живописец Борис Карафелов, дочь Ева и отпрыск Дмитрий — это и есть ее личная, личная жизнь. Но Дина Рубина все-же приоткрыла свои взоры на воспитание малышей и секрет брачного тандема.

— Дина Ильинична, у вас есть любимое выражение о детях? Типа «маленькие дети — мелкие бедки…» либо еще чего-нибудть?

— Есть. Цитата из 1-го еврейского смешного рассказа: «Разве это малыши? Это сволочи!»

— Ого! А что касается воспитания «сволочей»: вы верите в семейные гены? К примеру, если у малыша мать писатель и папа живописец, он не должен вырасти оболтусом, вором-карманником либо интернациональным террористом?

— От воспитания практически ничего не зависит. Ну там, в платок сморкаться, даме пальто подавать — это да. С другой стороны, видала я и страшные «цветки», выросшие у благополучных, любящих и восхитительных людей. А встречала и уникальных личностей — сильных, целеустремленных, духовных — реальных, которые всего достигнули, чтоб обосновать для себя и окружающим, что папа-алкоголик — это еще не приговор. Давайте поверим в душу, которую еще до рождения мы получаем в дар, — либо наказание — от небес. Ничего другого просто не остается. Хотя, само собой, и наши гены откинуть мы никак не можем.

— Как вы увидели, в платок сморкаться тоже обучить нужно, это тоже не так просто.

— Я вам расскажу, как воспитывал собственного внука наш друг, писатель Владимир Порудоминский. С помощью 2-ух фраз: «Не скачи по диванчику — он новый!» и «Не скачи по диванчику — он старенькый!» В доме у их, осознаете, стояли два дивана. Старенькый мог развалиться от дуновения губ, а новый, само собой, жаль было… А я все Набокова вспоминаю, помните: «Балуйте малышей, господа! Вы не понимаете, что предстоит им в жизни».

— Как в Израиле с баловством малышей дело обстоит?

— В Израиле малышей обожают страстно и балуют до неприличия. У меня есть целое эссе, которое так и начинается: «Израильские малыши кошмарны».

— Детям писателей, наверняка, страшно везет: количеству сказок, для их специально сочиненных, можно только позавидовать. Не так ли?

— Боюсь, что могу показаться монстром. Но, как видите, «беседовать» у прозаика в принципе не достаточно времени. Малыши писательские всегда злосчастны, судьба у их такая. Писательскому ребенку в детстве молвят: «я возьму тебя с собой, если всю дорогу ты будешь молчать».

А у моей подруги, известной поэтессы, — умная, сдержанная и воспитанная дочь. Когда мама спрашивают, как удалось ей воспитать такую восхитительную дочь, она отвечает: «Попустительство, попустительство, попустительство…»

Я и до сего времени уверена, что самая благодатная почва для свободного развития мысли и воображения — это неразговорчивое сосредоточение. Не считая того, я себя отлично помнила. Мне в детстве только 1-го и было необходимо: чтоб эти суматошные назойливые взрослые закрыли рты, оставили меня в покое и дали помолчать. У меня в те годы — лет в пять-шесть — была интенсивнейшая умственная жизнь. Такие миры разворачивались в головенке, такие фантастические миры. Если честно, обыденная жизнь и представления о ней взрослых мне совершенно не были увлекательны.

— Вы много писали о том, как любит ваша дочь жареную картошку. Все осталось как и раньше?

— Да уж, мы гастрономическими привязанностями не бросаемся. Только на данный момент ей картошку жарит ее супруг — меж иным, прошлый танкист.

— Кстати, о супругах. Можно пару слов о том, как вы познакомились с супругом?

— О, это целая история. Осознаете, в 24 года меня угораздило стать членом Союза писателей — самым юным в стране. Это было забавно. Я в то время еще «не изрослась», как говаривала моя бабушка, «из собственных идиотических штук». И когда приезжала в официальную и прохладную во всех смыслах — в отличие от моего Ташкента — Москву, часто провоцировала различные смешные и острые ситуации. К примеру, мне доставляло наслаждение разыгрывать вахтеров ЦДЛ — Центрального дома литераторов. В те годы — не то, что сейчас — это было очень приличное заведение, оплот русских писателей, трубадуров русской идеологии. Войти в дом — прошлый дворец князей Олсуфьевых, с прекрасным рестораном в именитом дубовом зале, — может быть было только по билету Союза писателей. Так что вахтеры в ЦДЛ были отлично натасканы и с фуррором могли служить сторожевыми псами на колымской зоне.

А я щуплой была, совершенно несерьезной особенной, с виду подросткового возраста. И вот с экзальтированной физиономией провинциала я устремлялась мимо дежурной бабки в фойе…

Сразу — как выстрел в спину — несся крик:

— Сто-о-ой!!! Ку-у-уда?!

Я послушливо сдавала вспять, неуверенно подходила к столу на входе.

— Эт куда, любопытно знать, ты так быстро направилась, а?!

— Поесть… — докладывала я доверчиво. Я хорошая актриса. — Здесь ведь… э-э-э… есть буфет, мне произнесли…

— Здесь есть все! — отвечала всевластная бабка с ядовитой улыбочкой. — Только не тебе.

— Э-э-э… почему? — от всей души удивлялась я.

— Да поэтому, что билет нужно иметь, билет, ясно?

— Проездной? — уточняла я кротко.

— Ка-а-кой проездной, хосподи?! От, бестолочь, а! Билет! Союза! Писателей! Сообразила?! Так… Давай, пошла отсюдова! Давай-давай, времени на тебя нету!

— А… так вы, может, имеете в виду… — здесь я принималась суетливо и тщательно обхлопывать свои кармашки.

Проходила минутка… две… Я доставала и роняла на пол платочек, кошелек, троллейбусные талоны. Когда, как мне казалось, пауза достигала кульминации, я в конце концов извлекала из заднего кармашка джинсов священный красноватый билет. Это, понимаете, был высочайший момент — когда старуха открывала красноватую книжечку в предвкушении аппетитного скандала. И упиралась в мою фотографию. Подлинный катарсис. Шекспир! Шиллер!

Я и на данный момент никогда не упускаю варианта поставить на место нахала… Это моя «охота».

— Ну вы даете… Сейчас я понимаю, почему вы так любите гулкие блошиные рынки и умеете поторговаться!

— Итак вот, единственный раз меня пропустили в ЦДЛ без проверки. Это случилось в денек знакомства с моим будущим супругом, Борисом. Я, узнав, что у него денек рождения, предложила посидеть в ресторане ЦДЛ. Именно тогда нас пропустили не смотря — дело в том, что у Бориса, с его великодушной плешиной и окладистой бородой, уже в то время была наружность классика. Вахтерша ни на мгновение не усомнилась в наличии у него священного писательского билета. Уважительно так кивнула… Ну а я уж бочком протырилась. Не достаточно ли кого классики могли с собой привести из дамского пола… Меж иным, мы до сего времени вспоминаем, что за 12 рублей наелись в тот денек в ресторане известного дубового зала просто от пуза! А вокруг посиживали — это был особенный сбор — сплошные знаменитости. Я наклонилась через стол и произнесла Борису:

— Направьте внимание, Боря: за столом вправо посиживают такой-то, такой-то и такая-то. А за столом влево сходу 5 звезд, как на неплохом коньяке: такая-то, такая-то и такой-такой-такой…

Живописец послушливо повертел головой, посмотрел на меня своими блестящими коричневыми очами и произнес с мягеньким украинским выговором: — А по-моему, мы с вами тут самые красивые люди.

И за эти его слова я вышла за него замуж.

— Отлично! Дина Ильинична, а насчет… Уж простите, но у кого тогда спрашивать, если не у писателя. Что такое любовь? В особенности в браке…

— Тогда я вам расскажу историю. Нам было лет по 15, когда моя подруга, будучи на каникулах в Киеве, безоглядно втюрилась в мальчугана. И, возвратившись домой, обрушила на семью всю мощь этой нетерпеливой, сметающей все возражения взрослых любви. Она вожделела немедля уехать в Киев насовсем. Семью лихорадило, утром до вечера девушка устраивала скандалы (я, очевидно, сопереживала ее исступленному чувству). И вот, помню, эпизод: очередной скандал меж влюбленной девченкой и ее восьмидесятилетним дедом, доктором, известным в городке доктором.

— Это любовь, любовь! — орет моя подруга. — Ты ничего не понимаешь!

Дед аккуратненько намазал повидло на кусок хлеба и расслабленно произнес:

— Дурочка, любовь — это годы, прожитые совместно.

Прошло 100 лет, а эта сцена перед моим мысленным взглядом настолько прозрачна и ярка, как будто произошла минутку вспять: залитая солнцем терраса, накрытый к завтраку стол и морщинистые руки старенького доктора, расслабленно намазывающие десертным ножом горку повидла на ломоть хлеба.

В ту минутку я возмущенно поддерживала мою подругу всем сердечком. На данный момент время от времени смотрю на ее постаревшего супруга (совершенно другого мальчугана), на взрослую замужнюю дочь… и всем сердечком молчком благодарю ее деда за те давнешние слова, брошенные вскользь на террасе, за завтраком…

— Брак, как понятно, это компромисс. Поперву тяжело он достигался? А на данный момент как?

— Мы оба благородны, в том смысле, что не считаемся забитыми гвоздями и сваренными борщами и очень заняты каждый своим делом. Это самый наилучший рецепт для размеренной домашней жизни. Сначала, естественно, раздражает, что человек, к которому ты обращаешься, готов тебя слушать, только если в этот момент не задумывается о том, как соединить стронциановую желтоватую в некий консистенции. С возрастом учишься разграничивать личную жизнь и творчество, время работать и время приникнуть друг к другу.

— С супругом бывают, пардон, ссоры? По каким почаще причинам?

— Почему же пардон? Отменная ссора — движок прогресса, движок этой старенькой колымаги под заглавием «брак». Чем ярче ссора, чем ярче ее сюжет, тем благодарней примирение. Это как морские приливы и отливы. Без этого нереально и скучновато. По каким причинам? Да по хоть каким — у меня нрав различный, изобретательный, мы не бедные.

— Супруга — это звучит гордо? Либо для писателя глажка-стирка-штамп в паспорте — спуск на порочную землю?

— Глядя на каком инструменте супруга звучит. На флейте либо, может, на скрипочке она звучит и гордо и роскошно… но лично я в домашней жизни звучу только на ударных, при этом не духовых, а медных.

— Вы клялись когда-нибудь супругу в нескончаемой любви, верности… и еще в чем либо там? Исключая бракосочетальные учреждения.

— Во-1-х, по Библии, клятва — это грех, во-2-х, клясться я могу только за рулем, и то исключительно в том, что на данный момент обгоню этого гада и покажу ему, что с ним нужно сделать… Что касается супруга… Слушайте, у нас обоих отменное чувство юмора и работа такового сорта, которая просит целодневного молчания. И если, будучи в браке 3-ий десяток лет, мы предпочитаем ездить всюду совместно, то это и есть типичная… ну, не клятва, но гарантия… ну, не нескончаемой, но прижизненной… ну… любви, да.

— Вернемся же к детям. Вы как-то гласили: чтоб малыши стали писателями — Боже упаси. Почему же? Что в этом такового?

— А мой папа-художник восклицал: «Женщина-скульптор (у меня были отличные возможности, я лепила)?! Через мой труп!» Разумеется, хоть какому мастеровому человеку, прошедшему в собственной профессии некоторый путь, он кажется самым сложным. Малышей все таки охото уберечь. Так что отпрыск у меня работает в большом торговом центре — менеджером по продажам, а дочь обучается на археолога.

— Кстати, как проходил переходный возраст у ваших дочки и отпрыска?

— Нормально, кошмарно — все методом. У отпрыска (ему 33 года) переходный возраст начался за минуту рождения и до сего времени продолжается. У дочери он проявляется в самые томные (мои) минутки жизни. Для того чтоб я не занималась ересью (собой, к примеру), а в конце концов направила внимание на малыша.

— А что было с чтением в их детстве? Много ли читали либо вам приходилось уговаривать, заставлять?

— Да, это было бедствие. Я всегда должна была поставлять какие-то новые книги. Отпрыск дислектик (дислексия — нарушение чтения. — Ред.), очень странноватый: научился читать очень рано, читал много, в детстве показывал прекрасный «аппарат говорения»… Но пишет до сего времени с трудом и со ужасными ошибками.

Дочь читает сильно много, но — как досадно бы это не звучало! — не на нашем с вами языке. Не так давно у нас дома снимали документальный кинофильм обо мне, подвернулась Ева — и ее спросили, читает ли она мамины книжки. Женщина обходительно улыбнулась и произнесла: «Могу… но это очень истязающий процесс». Вся съемочная группа дружно грохнула со смеху.

— Ваша дочь, знаю, не так давно вышла замуж. Вы отменная теща?

— Наилучшая на свете, уверяю вас. Никогда не вламываюсь в жизнь малышей, никогда не задаю идиотических и неправильных вопросов. Один только задаю: «Деньги необходимы?» И вообщем, мой девиз — возьми все и отстань. Ну разве это не эталон тещи?

Есть такая восхитительная еврейская поговорка: «Детям нужно давать теплыми руками». Осознаете? Не в наследие оставлять, а отдавать и отдавать. И я имею в виду не только лишь вещественные радости. Вот звонит мне из института дочь, просит: мам, ты не сможешь забрать меня? И я вскакиваю в машину и мчусь ее забирать. Моя мать ворчит: большая девченка, может добраться на автобусе, ничего, не развалилась бы… Отрывать от работы мама, которая и так за компом весь денек… А я с наслаждением пищу. Руль кручу, напеваю… Мне в удовлетворенность. И руки мои теплы.

Дискутировала — Вера Копылова

Добавить комментарий

Top.Mail.Ru