Как не страшиться погибели


«Серия статей на тему погибели? Какой абсурд, это никто читать не будет! Это очень мрачно», — произнесла мне одна знакомая, когда предназначила я ее в план работы.

Мы без охоты говорим об этом. О том, что когда-нибудь непременно коснется каждого.

О том, почему наше общество стремиться закрыться от темы погибели, о собственном своем восприятии этой темы гласит актриса Чулпан Хаматова, соучредитель фонда «Подари жизнь!»

— Чулпан, не вспомните, когда вы в первый раз столкнулись со гибелью?

— Когда ушел мой дедушка, я тогда обучалась в 5-ом классе. Все утро слышала через сон, как мать гласила кому-то телефону, что дедушки не стало. Но это было для меня еще как будто в пространстве сна, тем паче, слышанное казалось так мистическим, что мне даже не пришло в голову, что речь о случившемся по сути.

И только когда я уже стала собираться в школу, мать сказала мне о погибели дедушки. 1-ая реакция — недопонимание и неверие: такового не может быть, чтоб дедушки совершенно не стало, что я больше никогда его не увижу.

Самым пугающим в уходе дедушки было осознание, что сейчас поменяется моя жизнь, она не будет таковой, как ранее. Ведь у меня не будет дедушки, который занимался моим воспитанием, встречал меня из школы. Когда родился младший брат, дедушкина забота досталась и ему.

Дедушка очень интенсивно находился в моей жизни. Летом мы жили с ним вдвоем на даче, он прогуливался на рыбалку, позже поджарил часов в 5 утра пойманную рыбу, и мы с наслаждением ее ели. И вот я понимаю, что всего этого в моей жизни больше не будет, не будет такового, особого юношества с дедушкой!

В один прекрасный момент он мне приснился, пришел ко мне в гости, мы говорили, и я как-то стала успокаиваться.

— Как поменялось ваше отношение к вопросу погибели с того времени, как вы стали работать в фонде «Подари жизнь»?

— По сути, изменение моего дела к погибели внутренне не связано для меня с понятиями «фонд» либо «работа». Так выходило, что благодаря каким-то происшествиям, кто-то из лечившихся от лейкоза малышей, которым мы пробовали посодействовать, становился по-настоящему родным… И так случилось, что конкретно эти возлюбленные малыши уходили вереницей. Одна утрата — погибель расчудесной, дорогой для меня девченки, была в особенности тяжеленной.

Я даже стала думать, смогу ли далее работать в фонде, так как было такое состояние, когда ты теряешь все ориентиры и почву под ногами, не понимаешь, как жить далее. Был очень тяжкий, темный период. И вдруг мне звонит мать этой девченки и гласит: «Нам нужно встретиться».

При встрече ведает, что ей приснилась дочка, стоящая на ярко освященном солнцем пляже на берегу море. И девченка произнесла: «Мама, на данный момент Чулпан очень тяжело, передай ей, чтоб она обо мне не волновалась, так как мне отлично, и светит солнце».

И вот это как-то меня выручило, посодействовало перестроиться.

Сейчас у меня нет чувства чего-то страшного. Да, я понимаю, что это катастрофа, что это очень тяжело. И это произойдет, конечно, со всеми, уйдем мы, уйдут наши близкие и возлюбленные люди. Но той чувственной потерянности, которая была у меня после погибели дедушки, у меня больше нет. Я понимаю: мне жаль в этой ситуации только саму себя, а для малышей, которые ушли, наверняка, погибель — все-же некоторое освобождение.

После чего все следующие погибели, даже тех малышей, которые были внутренне близки, я принимала по-другому. Да, мне больно, да, мне нечем дышать в этот момент. Но это происходит от чувства собственного бессилия перед судьбой, перед тем, что я совместно со всеми своими друзьями и совместно с фондом пробовала сделать, может быть, даже больше, чем это требовалось, но все оказалось напрасным. Это чувство обиды, боли, несправедливости снова связано конкретно с собой, а никак не с ушедшим.

В один прекрасный момент, когда погиб очередной мальчишка, я в вдруг изловила себя на мысли, что у меня совсем поменялось чувство погибели: я ее закончила страшиться.

Другими словами, сама погибель меня вообщем не интересует. Да, все умрут. Что за этим будет, мы не знаем.

Но самое принципиальное, что может быть, и на что мы можем воздействовать — это процесс ухода, другими словами это время, которое проходит меж жизнью и гибелью. Если мы говорим про погибель не неожиданную, а предначертанную медиками, то, естественно отведенный человеку кусочек жизни должен быть заполнен максимумом любви, света, тепла, почтения. Может быть, это как раз время для того, чтоб вспомнить, что мы люди, и мы умеем друг дружку обожать. Хотя об этом необходимо держать в голове всегда и заботливо относится к друг дружке, помня, что каждый может уйти и внезапно, одномоментно…

— Когда, как вам кажется, у человека появляется осознанное чувство, что человек смертен?

— Мне кажется, тема погибели появляется тогда, когда люди понимают: они должны жить и обожать каждое подаренное мгновение жизни, стараться не поссориться со своими близкими и возлюбленными людьми, успевать сделать им приятное. Другими словами, ценить эти секунды, которые у нас есть пока, так как никто не знает, как он может столкнуться со гибелью. Упадет ли это кирпич, как у Булгакова, на голову, или это будет какая-то долгая болезнь. Другими словами, чувство погибели — в ощущении жизни.

— Сейчас люди страшатся стареть. Связано ли это со ужасом погибели?

— Боязнь старости связана со ужасом утратить власть над своим телом. Стать немощным. К примеру, ты можешь взять сам зубную щетку, почистить сам зубы. А в старческой немощи, если вдруг у тебя откажут руки, ноги и т.д., для тебя придется кого-либо просить об этом. Ужас уйдет, если перед очами человека будут примеры достойной старости, когда люди не испытывают боли, не испытывают унижения от того, что сами не могут что-то сделать. А это может быть только если каждый усвоит: в какой-то момент такое может случиться со мной, означает, сегодняшним старикам необходимо оказывать посильную помощь, стремиться к тому, чтоб старость не была ужасной и унизительной.

— Но наше общество почаще не желает мыслить ни о старости, ни о погибели, стараясь закрыться от этого.

— Да. Но это просто от необразованности, от некий полной деформированности сознания, от отсутствия инфы и от нежелания погрузиться в данную тему. Люди не желают мыслить, что все равно мы все умрем. Это вообщем удел практически неразвитых людей — закрыть глаза на чужую неудачу и мыслить: «только бы нас не коснулось». Коснется в какой-то момент.

Сейчас русское общество — общество Средневековья — черное, необразованное, тотально зацикленное на ежеминутном пожирательстве под лозунгом «Бери от жизни все!». А если б люди не забывали, что мы все когда-нибудь уйдем, им не необходимы могли быть миллионные капиталы, не надо было бы накалывать друг дружку. Они бы знали, что никакие средства никогда в жизни от погибели не выручали и не выручат.

— Как на Западе обстоит дело в обществе с отношением к погибели?

— Наверняка, все-же немножко лучше, хотя бы поэтому, что там есть адекватная реакция на понятие «хоспис», к примеру. Там погибель и подготовка к ней — это тоже часть жизни, и она должна быть достойной. Человек не должен страдать. Он должен прожить тот отведенный ему судьбой участок жизни в заболевания либо в старости достойно, как человек.

У нас тема погибели звучит только на уровне расчлененки в дешевеньких детективах. Больше ее не трогают вообщем. Это какое-то запрещенное, черное, мутное, не поддающееся объяснению поле, в которое будто бы никто никогда не будет заходить.

Поменяется ли ситуация, находится в зависимости от нас с вами — от журналистов, от людей, которые занимаются искусством, которые пишут книжки, работают на телевидении. От людей, в некий степени направляющих эмоции современников, которым некогда задуматься над теми либо другими вопросами.

Ты не можешь разъяснить ребенку, а тем паче взрослому человеку, почему пятью 5 — 20 5, пока он не начнет осознавать таблицу умножения в принципе. Потому говорить на какие-то принципиальные темы необходимо непременно. Даже если сами люди не желают этого слышать.

Человек так устроен, он не желает думать, не желает в принципе помогать другому. Ему проще сделать чего-нибудть комфортное, легкое себе. Он не рефлексирует на данную тему, он не прогуливается так далековато. Если человек впору не прочел книг, не послушал музыки, у него не было перед очами правильного примера и он не самообразовывался, он в принципе так устроен, что ему нужно только есть, спать и справлять свои малые и огромные нужды. Всё. Если его не заполнять кое-чем другим, то это будет животное.

Если не гласить на тему погибели, то так и остается чувство: погибели нет, она только то, «что бывает с другими». Я сейчас живой, я сейчас поел, испил, и мне отлично.

— Как гласить с людьми о погибели? Необходимо ли дискуссировать данную тему с детками?

— С детками нужно говорить на одном языке, а с детьми — на другом языке. Со взрослыми людьми — на 3-ем языке. Наверняка, там еще будет 4-ый, 5-ый, 6-ой, седьмой, зависимо от человека, но гласить об этом, конечно, нужно. Так как если ребенку вначале разъяснять, подготавливать к тому, что такое в жизни случается, у него не будет таковой реакции, как у меня была на погибель дедушки.

С детками можно дискуссировать тему на примерах героев кино, через сказки, притчи, христианские понятия.

— На ваш взор, необходимо ли человеку именовать смертельный диагноз? Либо не стоит пугать его?

— Тут — противостояние так именуемой русской медицины и нынешнего взора докторов на этот вопрос.

Мне кажется, гласить необходимо. Я в этом уверена. Если б со мной вышло такое, если б я захворала, то точно желала бы знать собственный диагноз, так как тогда человек по другому начинает ценить оставшееся время, по-другому распределять. Он может приготовить собственных близких, себя.

Не должен человек уходить в неведении, ничего не понимая, в каком-то протесте против непонятной заболевания, в скандалах со своими родственниками, которые безизбежно случаются в стрессовых ситуациях, в ощущении неизменного обмана, в обвинениях (ведь раз люди врут, означает — повинны).

— Вы боитесь погибели?

— Нет, я не боюсь погибели. Мне очень жаль, что, если вдруг так случится, и я могу не узреть женитьбы собственных малышей либо не узреть внуков. Не боюсь поэтому, что мне никто не произнес, что там, за этой границей? Может быть, солнце и пляж.

— Доводилось ли вам созидать случаи достойного ухода людей?

— В ФНКЦ (Федеральный научно-клинический центр детской гематологии, онкологии и иммунологии им. Дмитрия Рогачева) в момент ясного осознания, что ребенку нельзя посодействовать, ему разрешено все. Если ребенок возжелал, чтоб ежик в палате у него жил, у него будет жить ежик, собаку — разрешат собаку, аквариум — аквариум. Другими словами, к счастью, в нашей стране есть такие докторы, которые понимают, что смысл их работы не только лишь в отчете перед основным доктором, перед Министерством здравоохранения за оборот койко-места, а к тому же в самом ребенке. Я была очевидцем, когда мать ушедшего малыша успокаивала рыдающую женщину-доктора. В каком-то покое, душевном спокойствии разъясняла доктору, который из всех сил стремился посодействовать ее ребенку и не сумел, что раз так случилось, означает, так нужно.

Дискутировала Оксана Головко

Добавить комментарий

Top.Mail.Ru